Ежедневный журнал о Латвии Freecity.lv
Наши недостатки растут на одной почве с нашими достоинствами, и трудно вырвать одни, пощадив другие.
Иван Тургенев, русский писатель
Latviannews
English version

Время Никитина

Поделиться:
Артур Никитин: «Художник — это опыт». Фото: из личного архива Никитина
В зале банка Rietumu вновь можно увидеть работы известного латвийского художника Артура Никитина. По одним данным, персональных выставок в его 83-летней жизни было больше полусотни, коллективных — больше пятисот, а по другим, первая цифра приближается к сотне и вторая — чуть ли не к тысяче, так что поверить алгеброй эту гармонию уже не удастся никогда.

Портреты Никитина видели практически на всей территории бывшего Союза — благодаря его графике, работам в масле и пастели, в Москве узнавали, как выглядят латвийские писатели, художники, журналисты, а в Риге «знакомились» с российскими горнодобытчиками. Известный латвийский искусствовед Светлана Хаенко отмечала «внутреннюю раскованность», «напряженный интеллектуализм», «редкий артистизм» и даже «изощренность вкуса» Артура Никитина, а его «страсть к деформации» объясняла «защитой человеческого «я» от обезличивания». Она допускала, что именно эти качества снискали художнику «славу блестящего портретиста», который стремился «постичь движение жизни в человеческом лице» и «отбросил красоту и правильность ради истины».

Искусство победило медицину

Артур Петрович Никитин — латвийский график, живописец, скульптор, иллюстратор, дизайнер, заслуженный деятель искусств Латвийской ССР, профессор Балтийской международной академии — родился в Ленинграде в 1936 году.

Во время Второй мировой оказался в блокаде и был вывезен по болотам в тележке для провизии. Жил у бабушки с дедушкой на Урале, а после войны хирург Галия Габдурахмановна Никитина, мама начинающего художника (он рисовал с двух лет), познакомилась с Паулом Страдыньшем, который пригласил ее работать в Ригу. Так в 1947 году Артур стал рижанином.

Окончив среднюю школу, Артур поступил в Рижский медицинский институт, ушел с четвертого курса, а в 1962 году уже был выпускником Латвийской Академии художеств и занялся делом своей жизни — созданием портретной галереи современников, «паспорта эпохи».

Работы художника побывали в Венгрии, Германии, Италии, России, США, Турции, Франции, Швеции, осели в собраниях Латвийского Национального художественного музея, Московского музея изобразительных искусств им. А. Пушкина, Третьяковской галереи и многих других коллекциях, государственных и частных.
 
«Я пишу не то, что вижу, а то, что чувствую». Фото: из личного архива Никитина
Художник Янис Паулюкс, 1965 г. Фото: из личного архива Никитина
Античное блюдо, 2005 г. Фото: из личного архива Никитина
«Мерилин», бронза. Фото: из личного архива Никитина
Портрет Таты, 1980 г. Фото: из личного архива Никитина
Артур Никитин: «Я просто слушаю музыку, и все, а рука работает». Фото: из личного архива Никитина
Раймонд Паулс, 1968 г. Фото: из личного архива Никитина
Михаил Барышников, 1997 г. Фото: из личного архива Никитина
Из серии «Эротика». Фото: из личного архива Никитина

Суп для Высоцкого

— Когда я рисую, мне пофиг все разговоры, — рассказывает Никитин. — Разговоры эти бесполезные, потому что я потом никогда ничего не помню. Просто я понимаю, что надо как-то человека развлечь — это уже вопрос этикета. Ты же не можешь просто так — сидеть, смотреть кому-то в лицо и молчать! А когда человек позирует, он полностью раскрывается. Хотите об искусстве — поговорим об искусстве, хотите о политике — пожалуйста, эффект будет тот же самый — абсолютная откровенность.

Делал портрет Михаила Козакова: очень скованный был человек — ничего интересного не сказал, и я тоже ничего интересного не сказал. В общем, портрет мы сделали. Юрского с удовольствием писал — нормальное, хорошее лицо, хороший портрет получился! А вообще потери были очень большие. Беллу Ахмадулину я так и не написал, хотя была возможность. Прозевал по-наглому. Чушь какая-то вообще...

Как вы сходились со всеми этими людьми?
Меня слишком многие знают. Перед тем, как свалить на Запад, Бродский решил всех друзей проведать, и в том числе моего знакомого Мишу Красильникова. Миша спросил: «Можно Бродский придет к тебе?» — «Конечно». Иосиф пришел ко мне в десятиметровую комнатку на улице Екаба — он был тогда волосатый, рыжий, плотный такой — и стал читать. Ему нравилось читать: одно стихотворение, еще одно, начинал тихо, а под конец шел мощный рык — наверное, все пять этажей звуком прошивал. У него такая глотка была — фантастика!

И с Высоцким так было: он играл на гитаре — я слушал и рисовал.

Он знал, что вы его рисуете?
По-моему, ему было наплевать. Их тогда человека четыре ко мне пришло — закуски никакой не было, я сказал: «Ребята, извините, — только грибной суп. Не потому что я жлоб, а потому что денег нет». Володя сразу же: «О чем речь? Пойдем купим». Выходим из магазина, и Высоцкий говорит: «Давай я тебе денег одолжу! Потом занесешь. Я же знаю — такие типы, как ты, сами не заглянут, если не будет долга. А так тебе придется в Москву приехать!» Залез в карман, достает целую пачку. «Видишь, сколько у меня денег?» — «Вижу». — «Сколько тебе дать?» — «Ну хорошо, дай 250». И он дал все 250 рублей.

Биография художника началась с портрета пчеловода

А почему вы все-таки не продолжили учиться на врача?
В Рижском мединституте я проучился четыре года, на всесоюзной выставке самодеятельных художников получил премию ВЦСПС за портрет и акварель, а после четвертого курса из института ушел.

Была какая-то особая причина?
Ну как? Взял и ушел. Пришел в Академию художеств, сдал экзамены по специальности на пятерки, и меня сразу перевели на второй курс.

А почему решили специализироваться на книжной графике?
В детстве мама водила меня в Эрмитаж, и меня там ничего не интересовало, кроме английской графики. Когда я пришел в академию, Уга Скулме сказал: «Вы, конечно, пойдете на живопись — туда хотят все!» Я говорю: «А я не хочу. Зачем мне живопись? Хочу графику и акварель». Он удивился. А на третьем или четвертом курсе наш музей уже купил у меня портрет пчеловода. С этого начинается моя биография, с этого момента я функционирую как художник.

Шел как-то по академии ректор Лео Свемп с толпой — комиссия какая-то приехала из Москвы. Навстречу я, и он меня рекомендует: это мой студент, один из лучших акварелистов, можете заключать с ним договор. Ну и все — заключили договор, и вперед.

Что вы делали по этому договору?
Портреты, конечно, делал. По своему принципу. А у меня принцип такой: чем более характерные черты лица у человека, чем более он уродлив, что ли, тем более он мне интересен. Это говорит о том, что в нем есть какие-то внутренние качества, которые выделяют его из среды. Я, например, ходил по Рижскому вагоностроительному заводу — ходил, ходил и нашел типажи в литейном цехе, людей с мощными лицами. Писал физиков-ядерщиков — здесь у них проходил съезд: серьезные люди очень. Сделал наброски, заключил договор с Министерством культуры СССР и работал в сложной технике — цветная литография и офорт, вот такая комбинация.

Бах в лицах

Вы то и дело переключаетесь с рисунка на скульптуру, с пастели на масло.
У меня никогда вопросов не было, в какой технике работать. Я не думал — просто делал. Художник — это опыт, и чем дольше он живет, тем больше у него знаний в области техники. И если он не переключается, то только от лености. Не ленись! — довольно простая схема.

В 1977 году у меня была в Юрмале выставка — около восьми десятков портретов. Приезжают два человека и — я тогда впервые с таким столкнулся, для меня это было диво дивное! — покупают 40 работ, то есть половину. Я спрашиваю: «А зачем вам это надо?» Я ведь знаю прекрасно, какая это нетоварная вещь — изображение человека. А они процитировали одного искусствоведа: если кто-то владеет мастерством написания портрета — он художник, а остальные...

Думаю, в этом жанре время отражается яснее и глубже, чем в других.
Не только время, но и философия, и идеология, и религия, и так далее.

В натюрморте, например, может отразиться только стиль, присущий времени и мастеру.
И какие-то факты, но факты не о многом говорят. А поскольку у каждого художника есть стремление ближе подойти к музыке... Музыка и портрет очень близки — а как иначе?

Лицо и тело как воплощение гармонии?
Для меня это когда-то было открытием. Средневековые портреты — вообще безумие какое-то, фантастические вещи, и в лицах — Бах. А мирискусники все дышали Стравинским.

Ваши образы музыкальны — подвижны, ритмичны, импровизационны.
Я просто слушаю музыку, и все, а рука работает. Это автоматически происходит. Ты же не можешь заставить себя — слушай Стравинского и делай вариации на темы! Так не бывает. Я говорю своим студентам: есть такой мозговой придаток — гипофиз, маленькая штучка, которая руководит всеми нашими животными импульсами, не подчиняется никаким закономерностям. И первое, что вам нужно, — «высвободить гипофиз». Художник должен проявлять свои инстинкты, которые бесконтрольны.

Вообще, музыка и живопись в портретном искусстве образуют мощный симбиоз, который ничем не перекрыть.

Казалось бы, созвучий легче добиться все в том же натюрморте — расставить вещи, предъявить аккорды...
Каждая морщинка, даже маленькое розовое пятнышко на коже, если вы их передаете в работе, — это и есть жизнь человека, его состояние, его звучание.

Возьмите Гойю — где-то он совершенно умопомрачительный и его живопись приблизительно такая же, как в XXI веке, а где-то, после портретов герцогини Альба, начинает медленно затухать — гаснет, гаснет, работы становятся все мертвее, мертвее. Думаю, это связано с возрастом: художник теряет интерес к жизни. А такие люди, как Бах, Бетховен, — они не стареют. Большой художник очень медленно стареет, и чем меньше художник, тем быстрее он изнашивается. У него маленький запас энергии — творческой, божественной, и ее легко исчерпать. А Модильяни как был Модильяни, так им и остался. Феноменальный тип!

На ваших работах время как-то сказывается?
Существуют мода и стиль, но это наслоения, лишенные всякого смысла: они обездоливают художника, и он теряет свое лицо. Мода — явление преходящее.

Вы вне моды?
Обо мне вообще бесполезно говорить. Я просто живу в свое время.

Печать до конца жизни

Что в живописи главное?
Думаю, только цвет.

А линия, форма?
Ну какая форма? Это базар. Живопись — это живопись, это цвет.

То есть там не линия, а сопряжение, например, желтого с синим? Хорошо, а что главное в графике?
А в графике — графические структуры, отдельный материк. Как только вы открыли свою графическую структуру — теперь это будет отражение вашей личности, вашей печатью до конца жизни. Дюрер, Рембрандт, Гойя — все они отличаются графическими структурами, по которым легко узнать, из какой школы происходит автор. Например, венецианская школа рисунка — это дюреровская гравюра.

Какой графической структурой пользуетесь вы?
Если надо — буду брызгать тушью или аккуратненько литографским карандашиком делать какую-то круглую форму. У меня нет никакого почерка. Я уже всем овладел — как захотел, так и сделаю.

Что вы пишете, глядя на человека?
Я всегда делаю образ — никогда не делаю психологическое состояние.

Из чего этот образ состоит?
Я пишу не то, что вижу, а то, что чувствую. Вы представляете, сколько я портретов сделал? Я ведь рисовал еще в мединституте, когда сидел на лекциях, — везде, где бы ни был, я рисовал портреты.

Зависимость от портретов

В интервью Артур Никитин раскрылся как человек, зато «секреты мастерства» явно заключил в кавычки и раскрывать не стал. И мы нашли другого собеседника — сына художника Артура Никитина-младшего.

— Отец талантлив — во-первых, а во-вторых, он трудоголик, — рассказал он. — Эта комбинация определяет многое, потому что каждый пробел, который мог бы заполнить собой кто-то другой, оказывается заполнен именно тобой. Он становился мастером в каждом деле, которым увлекался, в молодости даже специально устроился на подработку туда, где стоял печатный станок, чтобы практиковаться в графике, добиться профессионального уровня, и несколько лет был мастером-печатником 5-го разряда.

Талант — это прекрасно, но рассчитывать только на него нельзя: это его позиция. Профессионализм оттачивается, а любознательность развивает воображение. Читает он невероятно много, спит мало, и не потому, что у него бессонница, а потому, что он всю жизнь был человеком любознательным. И он постоянно, каждый день вдохновлен. Даже может слезу пустить, рассуждая или вспоминая о чем-то. Отец всюду ищет трагедию, он уверен: утраты должны сопровождать художника — травмы необходимы, они отделяют человеческую единицу от серой массы. И на своих ошибках он никогда не учится — сам ситуацию создает, сам переживает, а переживания заставляют творить.

В работе над портретами переживание может стать сопереживанием.
На натюрморты и пейзажи, на любую свою реалистичную вещь он смотреть не может и способен подарить любому. Только портреты до сих пор радостно рассматривает: эти люди остались с ним навсегда, хотя многие уже ушли из жизни. Это его воспоминания. Он ведь рисует человека — не срисовывает. Раскрывает, передает изъяны, показывает то, чего не хочет видеть сам герой. Говорит, что должен увидеть в человеке то, что он прячет, и выдать это в работе. У отца очень глубокое понимание портрета — он их больше пяти тысяч написал за свою жизнь.

Для него главное — подчиниться интуиции. Его ведет импровизация сродни джазовой, и он даже не хочет разбираться, как это происходит и почему.
Он действительно этого не знает и делает не по задумке. Он же не срисовывает — из головы тащит! Причем все должно быть написано по крайней мере за два дня: это полет. Это отличает его от всех «техников». Он не похож ни на кого вообще.

Он даже сам на себя не похож. Как иллюстратор Пушкина он — один художник, как иллюстратор Булгакова — совсем другой.
В нем столько всего! И он это все не расшифровывает. Я понял, что задавать вопросы нет смысла. Все равно услышу: «Разве ты не видишь — здесь должен быть именно такой цвет!» Без объяснения.

О музыкантах на своих картинах он несколько раз сказал: они же наркоманы! Он обращает внимание на слабости?
На полет! Они все были в измененном состоянии, а создание чего-то гениального не должно быть стеснено рамками реального мира. У нас же все понятно и очень просто: квадраты, кружки, дома, машины, разговоры людей... А музыканты, которые покурили опиум, на все это внимания не обратят — они будут сидеть и разбираться в логике ноты.

Отец не знает, что станет рисовать. Делает наброски, но что получится в итоге — даже не предполагает. Говорит: нельзя отталкиваться от результата, который ты хочешь получить, — будет замкнутый круг.

Чтобы не идти на поводу у задуманного. Интереснее, когда художник идет на поводу у своей картины, у момента, а после поражается тому, что получилось: «Ай да Пушкин!»
У отца это есть. Вот он что-то сделал — сидит и удивляется: ну как же это у меня получилось! Ну Никитин, молодец!

Отец и сын на фоне картин



 
Артур Никитин с сыном. Фото: Диана Спиридовская
— До 18 лет он постоянно присутствовал в моей жизни, — говорит Никитин-младший. — Потом мы долгое время не общались и все шло к тому, что больше не увидимся. Год назад у него умерла жена, я пришел выразить соболезнование, да так и остался. Произошла замена — уход одного человека повлек за собой приход другого. Отец воспринял это как что-то судьбоносное: потеря принесла обретение. Это ведь его инициатива была — чтобы я поменял фамилию с Ясинкевич на Никитин. Чтобы признать друг друга, чтобы воссоединиться, нам понадобилось время.

Моя мама — архитектор, отец — художник, но все, что хорошо в искусстве, неприменимо к жизни, а я не хотел зависеть от ситуации, поэтому и ушел в бизнес. И вот я говорю отцу, что веду бизнес, а он: «У нас каждый второй ведет бизнес. Твой бизнес с искусством как-то связан? Нет? Ну тогда ты раздолбай».

За сколько покупали, за столько он свои картины и продавал, и где они оседали потом — его уже не волновало. Однажды я выкупил и вывез 18 полотен, которые пропадали в одной парижской галерее: отец решил их оттуда не забирать, потому что нужно было платить за 10-летнее хранение, за перевозку. В принципе, этот мой поступок и был для него решающим: мы начали общаться.

Теперь задача сына — систематизировать архив отца, перевести 250-часовые записи ваших бесед с ним в тексты, расшифровать дневники его жены? Разыскать картины, которые где-то осели на хранении или гибнут в подвалах, в гаражах? 

Я должен провести полную инвентаризацию всей его жизни. Я больше не продал бы ни одной работы, потому что осталось не много, и смысла их продавать я не вижу вообще. А если они будут куда-то уходить, то путь уходят в нужное место, к человеку, который понимает, почему и зачем именно эта работа находится именно у него.

И написать большую книгу — размером со всю его жизнь. Со всеми материалами, которые соберу. С рассказами друзей, знакомых и кого только можно. У него было больше полусотни персональных выставок, даже ближе к сотне, и неимоверное количество интервью. Все вокруг него происходило, а он даже не обращал на это внимания, потому что привык. Как звезда своего времени. Ну да, ему нравилось слушать музыку, встречать новых людей, приглашать к себе, чтобы рисовать портреты. Этого больше не происходит, но ему хочется опять окунуться в эту эмоцию. Каждый выбирает свою зависимость, а его зависимость — писать портреты.

Он говорит: «Сыночек», — я от него раньше такого не слышал. В детстве я его называл Артуром. А сейчас он отец, потому что я о нем забочусь.

P.S. Эти интервью состоялись тогда, когда персональная выставка работ Артура Никитина в Балтийской международной академии еще не закончилась, а другая — в помещении Rietumu banka — еще не началась. Это было время Никитина, и оно продолжается.

Людмила Метельская/"Открытый город"





06-09-2019
Поделиться:
Комментарии
Прежде чем оставить комментарий прочтите правила поведения на нашем сайте. Спасибо.
Комментировать
Redakcija 12.09.2019
Сегодня у Артура открывается выставка, обязательно передадим Ваши слова, Александр!
Александр. 11.09.2019
Имею Честь быть знакомым с этим удивиткльно добрым , интересным Человеком и Уникальным Художником . Дома у меня есть картина Артура Никитина " портрет Гриши Левина" нашего общего Друга, который завещал мне эту работу и 2 графики Артура. ..Здоровья Тете и Творческих сил ,дорогой Артур.привет тебе от моего брата Жени ,он сейчас как раз у меня ,в Москве.
Журнал
№9(114)Сентябрь 2019
Читайте в новом номере журнала «Открытый город»
  • Янис Зелменис: Не стреляйте в биатлониста!
  • Глеб Павловский: Кремлевский блиц
  • Как Бродский научил Гениса любить  На Бэ
  • Лилита Озолиня: "Я не прощаю предательства"