Ежедневный журнал о Латвии Freecity.lv
Современная цивилизация — обмен ценностей на удобства.
Станислав Лем, польский писатель
Latviannews
English version

Михаил Черноусов: «Перед убийством Ребенка был похожий случай»

Поделиться:
В своей жизни Михаил Черноусов был и оперативником, и частным детективом, и преподавателем, а сейчас — адвокат по уголовным делам.
В своем интервью «Открытому городу» министр внутренних дел Латвии Мария Голубева заявила, что полиции срочно нужны структурные реформы. Так ли это? О проблемах в отрасли мы поговорили с профессионалом, адвокатом по уголовным делам, в прошлом начальником отделения уголовного розыска, преподавателем Школы милиции, частным детективом, председателем Латвийской федерации детективов и служб безопасности, преподавателем Балтийской международной академии Михаилом Черноусовым.

Система против граждан

По мнению нового министра МВД Марии Голубевой, латвийским полицейским надо многому научиться у своих коллег из других стран. В каком состоянии, по-вашему, сейчас находится наша латвийская полиция, так ли уж там все плохо?
Не могу судить обо всей работе полиции, но то, с чем мне приходилось и приходится сталкиваться сначала в качестве детектива, а потом — адвоката, когда к нам обращаются конкретные люди для проведения расследования, для защиты интересов, работают они, прямо скажем, плохо. Очень много явных проколов, недостатков в работе. По многим делам нам приходилось самим проводить расследования, но даже тогда, когда мы буквально на блюдечке преподносим доказательства, должной реакции все равно не следует.

Чтобы понять, почему это происходит, нужно анализировать причины, как правоохранительная система опустилась до такого уровня, когда она вместо того, чтобы обеспечивать защиту прав граждан, работает, собственно, очень часто против интересов конкретных людей, даже во вред им, с чем нам постоянно приходится сталкиваться. И я подчеркиваю, что это касается не только виновных в совершении преступлений, но и потерпевших — очень часто полиция не способна их защитить и не принимает никаких мер для защиты интересов потерпевших по уголовным делам. Вот это печально.

У нас что, совсем не осталось профессионалов в полиции, и никто не знает, как надо работать? А еще и Полицейскую академию закрыли…
Да, один из факторов тот, что была закрыта специализированная академия, которая готовила кадры, осуществляла первоначальную подготовку и, безусловно, перенимала зарубежный опыт — не только варились в собственном соку, а использовали опыт как восточный, так и западный. Всегда было так, что не могут полиция, спецслужбы существовать в закрытом пространстве, внутри какого-то небольшого государства, они должны взаимодействовать, тем более что преступность тоже имеет природу интернациональную, как с востока, так и с запада, с юга, как сейчас, —например, мы видим нашествие беженцев. И взаимодействие должно быть всесторонним и нацеленным на развитие: совместные действия, мероприятия, программы, обучение — без этого просто нельзя.

Много нареканий вызывает этап досудебного расследования, работа оперативная, следователей, которым не хватает практических навыков, связанных с современными методами расследования. По мнению министра, каждый работает кто во что горазд, а нужен единый алгоритм действий для каждого конкретного правонарушения. А как осуществлялось досудебное расследование раньше?
Какие-то алгоритмы были всегда, им обучали, в том числе по учебникам, создавались памятки, по которым тренировались, практиковались, передавали опыт от старших опытных работников молодому поколению. И в советское время это было поставлено на добротную основу.

Я помню, когда я окончил Высшую школу уголовного розыска, нам говорили: «Забудьте то, чему вас учили в вузе, давайте обучаться на практике». Я пришел молодым опером и хорошо, что были опытные наставники, которые передавали свой опыт и в расследовании, и в проведении оперативной работы.

Всегда были инструкции, и им следовали очень детально. Создавались различные памятки следователю, оперативному работнику. Были подробнейшие инструкции, секретные приказы, где все расписывалось по мелочам, что и как нужно делать. Что же касается алгоритма, то я могу привести пару примеров, когда алгоритм срабатывает, как надо, а когда идет во вред.

Инструкция — тоже не панацея

Как должно быть, как в современном мире, в развитых странах работает система алгоритмов?
Пятнадцать лет назад мне довелось проходить тренинг и работать в качестве security officer (офицер охраны) на одном из крупнейших в мире круизных лайнеров. Я был, собственно, первым латвийским security, который работал на американском судне компании Royal Caribbean. Это крупнейшее судно после теракта в Америке было оборудовано по самым современным требованиям безопасности, и каждому члену экипажа (всего 1200 человек) выдавались подробнейшие памятки-инструкции, как действовать в конкретной ситуации. По ним проходили зачеты, сдавали экзамены, показывали фильмы, потом все это обсуждали и применяли на практике. Допустим, что делать на огромном круизном судне, если обнаружен какой-то подозрительный предмет, например, сумка? И вот там до мелочей расписано, как обычный член экипажа должен действовать в конкретной обстановке. Но это как должно быть. А вот как это происходило на самом деле?

Однажды лет двенадцать назад я летел с конференции по безопасности из Лондона в Ригу. И вот в аэропорту Гатвик я наблюдал такую интересную картину, как действуют обученные сотрудники, нарушая инструкции. Происходило мероприятие повышенной безопасности и сложности: провожали на рейс хасидов после какой-то конференции из Лондона в Израиль. Опасаясь теракта, помещение буквально напичкали охраной. Присутствовало около двадцати машин спецслужб возле входа в аэропорт, в каждом зале ходили автоматчики с собаками. И вот из автобуса выходят хасиды, в длинных сюртуках, в шляпах, в пейсах, с детьми, женами, чемоданами, а я стою на улице в ожидании рейса. Вдруг вижу: возле пешеходного перехода от этого автобуса в здание аэропорта стоит на тротуаре огромная багажная сумка, и никого возле нее нет. Одновременно со мной эту сумку заметил полицейский службы аэропорта. Он подошел к ней (а буквально в тридцати метрах от него находятся спецслужбы в экипировке и с обученными собаками) и начал в сумке копаться, а потом взял и куда-то унес. Явно человек действовал не по инструкции, он обязан был подозвать специалистов. Если бы в сумке была взрывчатка, пострадало бы большое количество людей. Вот пример того, что иногда инструкции не срабатывают.

Другой пример. Будучи частным детективом, лечу на самолете, опять же после конференции по безопасности, из Берлина в Ригу. Я оказался первым на проверке ручной клади, а за мной уже выстроилась огромная очередь. Просвечивают мою сумку и просят ее открыть. Показывают мне пилочку для ногтей, которую провозить по инструкции нельзя. При всей толпе я ее извлекаю откуда-то из глубин моей клади и отправляю в мусорник. После чего меня пропускают. Мне как специалисту по безопасности было смешно, потому что у меня в нагрудном кармане лежала подаренная одним генералом ручка: медная, очень крепкая, которой при желании можно человеку голову пробить (ни в какое сравнение с тонкой гнущейся пилочкой). Вот на это специалисты не обратили внимание. Они действуют строго по инструкции: вот пилочки не должно быть, а на ручку, с помощью которой можно захватить заложника, они не смотрят.

К сожалению, иногда бывает так, что инструкция не срабатывает, поэтому недостаточно прочитать и изучить описание алгоритма действий, сдать экзамен, пройти теоретическую подготовку, тем более, когда речь идет о раскрытии преступлений, о проведении оперативной работы. Нужны навыки, и любой опытный оперативный работник, опытный следователь, зная, конечно, законы, должен подходить к делу творчески и уметь применить теорию на практике.

Почему правоохранительная система очень часто не срабатывает?
У нас уголовно-процессуальный и оперативно-разыскной законы построены так, чтобы они работали не на результат, не на эффективность, а на систему, поэтому соблюдаются какие-то нормы, но цель при этом не достигается. Допустим, по уголовно-процессуальному закону очень четко прописана секретная часть и закрытость информации по уголовным делам. То есть работник, который ведет расследование, фактически не может разглашать результаты следствия. Но это довольно часто приводит к обратному результату: вместо того, чтобы находить и использовать возможные контакты, обмениваться информацией, в том числе с потерпевшими, получать от них дополнительные сведения, нынешние работники стеной закрываются от потерпевших, от получения возможной информации для расследования преступления, они просто не воспринимают ее.

Вот, например, почти два года тянется дело о том, что журналисту Игорю Мейдену были нанесены тяжкие телесные повреждения. Потерпевший стал инвалидом 1-й группы. Действия против него были совершены в общественном месте, есть масса свидетелей, показания которых следствием даже не оцениваются, не изучаются. И сторона потерпевшего должна была проводить самостоятельное расследование, чтобы собрать какие-то конкретные факты, доказательства, которые могут использоваться для эффективного расследования преступления.

Что странно, когда следствию сторона потерпевшего предлагает: «Вот у нас есть свидетели, к нам обратились люди, которые там присутствовали, которые могут дать полезную информацию для расследования и эффективного раскрытия преступления», — следствие отвечает: «Нас это не интересует!» Ну как такое может быть?

Мне самому, когда я был детективом, приходилось расследовать и тяжкие преступления, находить информацию и фактически раскрывать даже убийства, по которым процессуалисты, действующие сотрудники не хотели ничего делать, не хотели работать.

Возьмем такой случай. Несколько лет назад в Екабпилсе убили 22-летнего парня. Его избили, в три часа ночи он был еще живой, к семи утра умер. Мать неоднократно обращалась в полицию, полиция ничего не хотела делать, затягивала, там даже были явные процессуальные нарушения, например, закрыли дело, не ознакомив с ним потерпевшую (мать убитого парня) и не дав ей на подпись материалы.

Это как раз было то время, когда я решил стать адвокатом. Мать погибшего обратилась к нам, хотя уже прошло несколько месяцев после убийства. Мы восстановили и прошли весь путь погибшего парня. Да, он был в ночном клубе, да, он там немножко употребил, но полиция прекратила дело по факту смерти, хотя там был конкретный виновный. Мы требовали возобновления дела, чтобы привлечь виновного к ответственности, провели частное расследование, установили, где этот парень находился перед тем, как он был избит, нашли, кто его избивал, установили конкретное время и место, когда и как долго его избивали, выявили двух свидетелей. И сообщили полиции, где следует провести изъятие почвы, каких конкретно людей надо допросить. Надо было провести эксгумацию трупа потерпевшего, и мы представили доказательства побоев, которые были нанесены, и указали, кто конкретно это сделал. То есть всю работу провели за полицию, но чтобы наши доказательства были использованы, нам пришлось пройти все этапы. Мне с материалами расследования пришлось прийти к Эрику Калнмейерсу (он тогда еще был генпрокурором), чтобы сказать: «Вот конкретные факты, вот конкретные доказательства. Почему дело закрыто и никто по нему не хочет работать?» И только тогда возобновили расследование и была доказана вина конкретного человека, который просто-напросто оказался ранее судимым родственником местного прокурора — на него закрывали глаза, позволяли ему делать что хочешь.

То есть речь все-таки идет не об отсутствии профессионализма, а о преднамеренном нежелании давать ход конкретному делу?
В том случае — да. Но в каждом конкретном случае можно найти конкретную причину, почему работа не проводится должным образом — либо кто-то заинтересован, либо просто безалаберность, либо нежелание работать, либо какие-то связи, покровители, либо материальная заинтересованность.

Перегибы системы

Как вы можете прокомментировать расследования по громким убийствам последних лет, почему эти преступления остаются нераскрытыми?
По поводу убийства Павла Ребенка я могу сказать, что я знал его лично. И Мартиньша Бункуса я знал как адвоката, даже в теннис с ним играли. Почему эти преступления остаются нераскрытыми, не могу комментировать. Чтобы говорить об истинных причинах, а не просто строить версии, надо знать материалы дела.

Сейчас, к сожалению, бывает так, что та работа, которая проводится, является закрытой, что очень часто идет не на пользу эффективности расследования.

Лет пятнадцать назад проводилась политика открытости полиции. Были мероприятия в международном масштабе, что полиция должна работать как сервисная служба, в интересах людей, помогать им и защищать их интересы. Но потом все пошло по другому пути, и сейчас все закрыто настолько, что даже в полицейский участок невозможно попасть. Это уже перегибы системы, которая работает только на себя, не хочет общаться с населением, получать от него информацию в целях эффективного расследования преступлений.

А вот по конкретным делам, даже по тем, по которым я работаю, если они не дошли до суда, по закону я не могу говорить. Только по какой-то части, если я в курсе. Вот, допустим, я представляю интересы Мейдена в его деле, мы ведем борьбу, что-то я прокомментировать могу.

И все же, может, у вас есть версии, за что убили, да еще так жестоко, того же Павла Ребенка?
Единственное, что я могу сказать, буквально перед убийством Ребенка, чуть более года назад, к нам обратился один клиент из пригорода, у которого был ряд похожих моментов. Ночью преступник проник в его частный дом, камеры засняли, как злоумышленник ходил по дому, заходил в комнаты, где спали жена, ребенок и сам потерпевший. Это было три-четыре часа ночи, преступник похитил большое количество вещей, и если бы кто-то из них проснулся, то, вероятно, его могла постигнуть самая печальная участь.

Я представлял интересы потерпевшего, он попросил провести частное расследование. Детективы выявили людей, которые могут быть причастны к тому проникновению. Там тоже похитили коллекцию дорогих часов и были выявлены другие моменты, похожие на убийство Ребенка.

Естественно, мы, защищая интересы потерпевшего, сообщили об этом полицейским, которые занимались расследованием, причем довольно долго пришлось искать, у кого в производстве находится дело. Оно как бы курсировало из одного правоохранительного учреждения в другое, и только спустя три недели мы наконец нашли, кто им занимается, и сообщили наши факты. Они говорят: да-да, хорошо, спасибо, до свидания. А буквально через неделю после этого происходит убийство Ребенка. Поскольку оно было по ряду признаков очень похожее, на нас сразу выходят работники из полиции и спрашивают, что там у вас есть, давайте побеседуем, то есть работа сразу закипела, оживилась. Ну мы повторно предоставляем информацию по отработке возможных персон — и все. То есть поделились полезной информацией, а дальше, когда мы попытались получить обратную связь, хотели выяснить, проверили ли они нашу информацию или нам надо действовать самим — уже молчок, уже неизвестно, что, куда ушло, почему ничего не делается. Но я подчеркиваю: когда было нападение на Ребенка, сразу все активно взялись за работу, начали расследовать, интересоваться похожими делами, а потом — тишина.

Что касается нового министра, она, конечно, не специалист в этой области, ей подсказывают советники, и я надеюсь, что это опытные люди. Ну может быть, что-то сдвинется благодаря тем кадрам, которые остались в системе и могут еще как-то влиять и, главное, хотеть повлиять в положительную сторону.

Потому что сейчас, на мой взгляд, главный бич системы — это огромное количество просто-напросто запущенных дел, по которым ничего не делается, которые потом прекращаются за сроком давности. Только у меня в производстве несколько таких дел, по которым элементарно не хотят ничего делать по разным причинам. Мы можем жаловаться — отписываться, к сожалению, они умеют очень хорошо. Отказные материалы, формальные ответы по существу жалоб по конкретным делам — вот это у нас научились и делают великолепно. Но работать эффективно — это проблема.

Что поручают частным детективам

Получается, рядовому жителю остается только обращаться к частным сыщикам. А сколько у нас в Латвии сейчас действующих детективов?
В последний раз, когда мы смотрели, их было около 120–140 человек. Но я сам уже не работаю частным детективом, и когда надо проводить какое-то расследование, подключаю таких специалистов. К сожалению, детективная деятельность в Латвии не получила должного развития, хотя Закон о детективной деятельности давно уже принят, и я принимал участие в его разработке. Но потом все пошло по пути запретов, ограничений, попыток насадить среди этих служб своих нужных людей, и разумного, эффективного развития эта деятельность не получила. Хотя есть определенное количество частных детективов, которые работают, взаимодействуют, в том числе, и на международном уровне. Потребность в этом есть, но система запретов и ограничений не дает этому направлению развиваться как самостоятельному бизнесу.

И чем занимаются у нас частные детективы? Следят за неверными женами?
Они очень ограничены, в том числе, в возможностях получения и обмена информацией о людях. А как работать по конкретным делам, если полиция вообще не желает обмениваться с тобой информацией? Когда мне приходилось работать как частному детективу, мы отправляли меморандум, что проводим расследование по конкретному уголовному делу, но полицейские отвечали: «Работайте, нас это мало беспокоит». Они сами по себе, мы сами по себе, а должно быть взаимодействие.

Вот в Америке, например, очень серьезно развита система взаимодействия между частными структурами безопасности и действующими работниками полиции, спецслужб, есть даже ведомство, которое занимается развитием в разных сферах этого взаимодействия с частными структурами безопасности, проводят совместные мероприятия, семинары, конференции, обсуждают текущие моменты, обмениваются информацией. У нас была такая попытка несколько лет назад, но она не увенчалась успехом, а потом все эти общественные программы потихонечку были свернуты, поставлены в определенные рамки, и развития не произошло.

А работа у частных детективов — такая же, как во всем мире. Это частные расследования, проверка возможных партнеров по обеспечению безопасности сделок, различные экономические подстраховки и проверки, часто обращаются предприниматели в связи с тем, что их обманули контрагенты, кинули. Чтобы этого не произошло, надо заранее проверять, с кем вы собираетесь иметь дело.

Что же касается неверных жен, то, когда я занимался частным сыском, мы с Федерацией детективов проводили анализ, и выяснилось, что таких случаев не более 5% от общих заказов. Это миф, созданный фильмами и литературой. А на самом деле очень маленькая часть всей работы. Намного больше других заказов: факты мошенничества, недобросовестной конкуренции, контрафакта, каких-то других экономических проблем, расследования, сбор фактов по уголовным и гражданским делам, работа в контакте с адвокатами по каким-то конкретным делам.

Так как я сначала был частным детективом, а потом стал адвокатом, у меня накопился интересный опыт. Четыре года назад, пребывая уже в статусе адвоката, я давал показания в суде как детектив, проводивший расследование по тяжкому преступлению, которое спустя много лет наконец дошло до суда. Такой вот неожиданный нонсенс, единственный в своем роде в нашей стране.

Татьяна Мажан/«Открытый город»

25-10-2021
Поделиться:
Комментарии
Прежде чем оставить комментарий прочтите правила поведения на нашем сайте. Спасибо.
Комментировать
Журнал
№01(142-143) Январь-Февраль 2022
Читайте в новом номере журнала «Открытый город»
  • Андрей Сурмач: "Нужна национальная экономическая идея!"
  • Совладелец KREISS готов устроить коллапс еврочиновникам
  • Рижские адреса Аркадия Райкина
  • Роскошная жизнь Марии Наумовой
  • Борис Акунин: "Времена жесткой силы остались в прошлом"